Нажмите "Enter", чтобы перейти к контенту

Тщетные предосторожности

Я могу сопротивляться всему, но не искушению.
Оскар Уайльд

Во времена Филиппа-Висконти, герцога славнейшего герцогства Миланского, юная девушка из Павии из семейства Форнари по имени Корнелия сочеталась браком с мессиром Жаном Ботичелло, ученым законоведом, известнейшим грамотеем, знатоком административных дел, мудрым советником, уже переступившим полувековой рубеж. Наделенный многими знаниями и талантом, он однако показал себя в данном случае человеком, лишенным здравого смысла, ибо действовал легкомысленно, беря в жены девушку, едва перешагнувшую свое двадцатилетие.
Вы возразите, что следует платить дань человечеству; если бы мудрецы иногда не заблуждались, дураки всегда пребывали бы в отчаянии. Молодая супруга была слишком прекрасна для муженька, ибо отличалась приветливым характером, располагающими манерами, а горячие глаза словно призывали: посмотрите на меня.
Мессир доктор заметил это слишком поздно. И раскаялся в том, что будучи старым и бессильным, взял в жены женщину молодую и полную сил; он действительно не мог удовлетворить горячее и частое желание супруги, подкармливая ее редко и не досыта нужной пищей. А потому стал жесточайшим ревнивцем.
В городских делах он пользовался доверием горожан; частенько муниципальный совет избирал его посланником к герцогу Филиппу, который с удовольствием принимал его, ибо знал и ценил его с тех пор, когда правил Павией в качестве графа при жизни брата своего Жана-Мари. Большая часть времени ученейшего доктора была посвящена многочисленным клиентам, которым он давал аудиенцию, кроме того он заседал вместе с подестой и его советом и выступал с адвокатскими речами в губернаторском суде.
Гордыня, амбиции, жажда власти, будучи основными чертами его характера, обрекали его на постоянные труды и частые отлучки из дома. Но столь большая занятость никак не охлаждала приступов его ревности; его терзали черные мысли. В сердце его царило беспокойство, в мозгу возникали химерические страхи, он жил в вечном напряжении и никогда не вкушал отдыха. Он шпионил за супругой, осыпал ее попреками: слова, поступки, жесты, дневные мечтания, ночные сны терзали его чувства — все порождало подозрения. Чтобы обеспечить верность жены, он велел закрасить краской окна, выходящие на улицу, чтобы ни с той, ни с другой стороны в них нельзя было заглянуть. В доме постоянно толпился народ, поэтому он разместил свой кабинет этажом ниже спальни, чтобы никто не проходил через двор; он запретил жене пользоваться лестницей, по которой поднимались клиенты и люди, не принадлежащие к семье; он придумал массу предосторожностей, перечислять которые здесь было бы скучно. Эта свирепая тирания и постоянный надзор наполняли душу Корнелии возмущением, недовольством и огорчением. Он запретил ей выходить из дома; она могла ходить к заутрене лишь в дни церковных праздников в сопровождении слуги; о других церковных службах не стоило и заговаривать, а посещения свадеб, обедов и прочие встречи были делом просто немыслимым. Но больше всего бедняжка отчаивалась от того, что в супруги ей попался хилый мужчина, обрекавший ее на бдения и посты, о которых заповеди не упоминали. Супружеский долг свой он исполнял раз в месяц, а когда у нее через год родился сын то и того реже. Будучи от природы жаркого темперамента и цветущего здоровья, она проводила ночи в безделии, видела, как попусту уходят драгоценные часы юности — холодные минуты медленно тонули в вечности. Знаменитый доктор был до того болезненен, до того хлипок, что требовал за одну едва выигранную битву многих недель отдыха, чтобы оправиться от изнеможения. Он произносил прекрасные фразы, приводил велеречивые аргументы, сожалел об угасшем пламени; но слова не стоят дел.
Такая жизнь в рабстве и лишениях продолжалась четыре года. Дома Корнелии не подворачивался ни один случай, чтобы утолить мучающую ее жажду; а потому она решила изыскать снаружи то, чего ей не хватало внутри. Но охрана была поставлена так, что ей было трудно осуществить свои намерения. Препятствия казались неодолимыми; встреча со студентом или городским сеньором, который мог бы оросить ее луг, была все более и более неосуществимой: и она решила взять поливальщика из деревни. Доктор владел имением в Сельвано, а именно деревней Павезан, где он держал управляющего, под чьим взором крестьяне занимались возделыванием земли. У одного поденщика был сын, двадцатисемилетний парень, высокорослый, с лицом свежим и приятным, с веселым характером; хотя и принадлежал он к крестьянскому сословию, но был вежлив, услужлив, приятен в обращении, а кроме того располагал силой и здоровьем. Он представлялся и наивным парнем, и шутом, был в меру умен и располагал запасом хитрости. Дважды в неделю он приходил из деревни в город с грузом яиц, масла, сыра, кур, фруктов. Его всегда хорошо принимали в доме: его шутки и проделки веселили прислугу, к тому же он не сидел сложа руки; он пилил, рубил дрова, таскал воду и выполнял другие хозяйственные поручения. Всегда быстрый и веселый, он ходил по дому, поднимался, спускался по лестницам, и его свободу никто не ограничивал. Доктор ценил его речи и жизнерадостность крестьянина, любил его, с удовольствием беседовал с ним вечерами после обеда, когда в доме не оставалось посторонних; его шутки веселили его, давали отдых после работы и дневных забот; к тому же это был единственный мужчина, которого он не опасался. Сеньора докторесса тоже не упускала возможности посплетничать с ним и обсудить деревенские новости. Его здоровье и приятный облик предопределили ее выбор. Он был так низок происхождением и стоял так низко на общественной лестнице, был малостью в этом мире и занимал в нем крохотное местечко — ходил в серых холщевых портах, подпоясывался поясом из козьей шкуры, башмаки его были подбиты железом, на голове сидела бесформенная шляпа — он как бы не отбрасывал тени, а значит с ним можно было завязать интрижку. Но как за это взяться? Именно это она и обдумывала. Ей так осточертело существование затворницы, что порой Корнелия даже готова была покончить счеты с жизнью, а потому ничто ее не удерживало от возможности воспользоваться случаем, если обстоятельства позволят это. Она отбросила всякие сомнения, когда через несколько дней крестьянин явился с первыми овощами и письмом для мессира Жана Ботичелло. Хозяина дома не было, а потому он предстал перед хозяйкой. Корнелия сидела с сыном и с печальной мечтательностью вышивала; ее лицо расцвело, когда она увидела селянина, и приветствовала его теплыми словами:
— Добро пожаловать, Антонелло! Каким попутным ветром тебя занесло к нам сегодня?
— Сеньора, — ответил он, — я принес вам цветы и фрукты, а для монсеньора вашего мужа письмо от мессира управляющего, касающееся, как он сказал, предписаний, переданных герцогским уполномоченным в Сельвано.
Корнелия вызвала слугу и отправила его с Антонелло во Дворец Правосудия, где выступал доктор; получив и прочтя письмо, он велел посланцу отправиться на кухню и отдохнуть в ожидании его возвращения.
Пока молодой крестьянин ходил во Дворец Правосудия, молодая женщина решила сей же день привести в исполнение свои проекты; она сказала себе, что охраняющие ее люди не обратят никакого внимания на беседу с крестьянином, поскольку не подозревают о намерениях и не могут даже себе вообразить такое. Когда тот вернулся с ответом, она велела принести обед в комнату, соседствовавшую с ее покоями, раздала слугам поручения, чтобы удалить их, оставив при себе лишь сына. Антонелло, которому пришлось идти большую часть ночи, набросился на пищу и вино. Сеньора докторесса, которую давно терзал совсем иной голод, нетерпеливо ждала мгновения, когда могла бы насытиться не менее изысканными блюдами; фамильярно завела легкомысленный разговор, чтобы расположить собеседника к храбрости. А после нескольких замечаний об урожаях и скоте, перешла к слухам и сплетням.
— А ты, — вдруг спросила она с улыбкой, — влюблен? В твоем возрасте у парней обычно рук на всех девиц не хватает.
— Ах, сеньора, — ответил крестьянин с хитрой улыбкой, — зачем вы теряете время, задавая такие вопросы!
— Разве мой вопрос не к месту? Почему ты смеешься?
— Клянусь святым Рустиком, покровителем селян! Наши молодки с тех пор, как господа из Павии и наши соседи из Карелли сунули нос в наши дела, стали ужасными гордячками! А как они презирают нас, простых селян и поденщиков! Не хотят нас видеть и слышать! Им нужны богатые воздыхатели, которые волокут им из города кружева для передников, шелковые чепцы, разноцветные ленты; сегодня одно, завтра другое. Без подарка в ручку они не проявят благосклонности; я же простой парень от сохи, что я могу им дать или принести из города! Я могу им предложить лишь то, что не осмеливаюсь назвать своим именем.
— Как же так? Парень такого сложения и не может найти сабо по ноге! Ты, наверно, не умеешь взяться за дело?
— Я вовсе не хуже других, — возразил Антонелло, устремив взгляд на Корнелию, которая и не собиралась опускать глаз. — Эти молодки не соглашаются поменяться со мной — я им, а они мне; каждая хочет побольше — четырех коров за пару быков.
Говоря эти слова, он смеялся и подмигивал.
— Скажи мне, селянин, — спросила дама тем же тоном, — если ты найдешь того, кто тебя одарит своим, что дашь ему в обмен? Кто из двух выиграет при обмене?
— Сеньора, не хвастаясь, скажу, со мной можно выиграть, а не проиграть. Конечно, та, что согласится на обмен, будет довольна, так довольна, что ей захочется возобновить торги; ибо я буду давать и давать. Я силен на подвиги, когда приступаю к делу; в деле я вынослив, привык возделывать поле, терпеть голод и жажду, но не спускать парусов.
Она, желая возбудить его и подтолкнуть к делу, с сарказмом перебила:
— Большой хвастун, неспешный бегун! На мой взгляд, ты уже истратил все силы. На что ты способен, хвастун?
Я истратил все силы? — возмущенно воскликнул Антонелло. — Истратил все силы! Вы никакой усталости и не заметите, если, простите меня, будете иметь дело со мной. Черт подери! Вы совсем не знаете меня и не можете предполагать, на что способен селянин, живущий под солнцем и дождем. Глядите, как я дышу и какие крепкие у меня ноги.
Он вскочил, как лев, и четыре или пять раз перекувыркнулся, каждый раз приземляясь на ноги. Мальчишка смеялся во весь голос и просил Антонелло повторить прыжки, чтобы развлечь мамочку. Антонелло был неутомим. Корнелия видела, что крестьянин смелеет и аплодировала; чтобы окончательно приручить его, она присоединила к речам жесты — трепала его волосы, щипала за нос, щелкала по лбу, похлопывала по плечу. Антонелло, вновь севший за стол, не терял ни крошки, ни капли.
— Сеньора, — заговорил он, — если вы не хотите менять свое на мое, оставьте, пожалуйста, меня в покое; иначе, и это так же верно, что я крещен и добрый верующий, я разозлюсь и, черт возьми! как говорят знатные люди, произойдут странные вещи.
Однако, поскольку она продолжала смеяться и приставать к нему словом и жестом, он взвился, как конь под плетью, схватил ее, запечатлел на нежных щеках несколько звучных поцелуев и воскликнул, пораженный собственной смелостью:
— Черт подери! Я вам покажу! Если вы не оставите меня в покое!
— А я велю тебя оскопить! — возразила Корнелия, но в голосе ее не было ни малейшего раздражения.
— Оскопить! — крестьянин покраснел и дернул плечами. — Ну уж нет! На что я тогда буду годен! Нам на ферме нужны все члены тела, чтобы хорошо работать на земле и вносить семя. Я отдам телегу, быков и все отцовские тряпки, только чтобы меня не оскопили.
Опочивальню Корнелии от комнаты, где ел крестьянин, отделяла дубовая дверь. Она направилась к ней, готовая распахнуть ее, и подбадривая Антонелло взглядом. Она продолжала с ним заигрывать, бросая в него то скомканной бумажкой, то тряпкой, то апельсином. В игре принимал участие и мальчуган, кидавший в Антонелло все, что подбирал с пола, и бросавшийся в бегство, когда селянин делал вид, что готов погнаться за ним.
Крестьянин был в большом затруднении — можно ли воспользоваться представлявшейся ему оказией? Собиралась сеньора только посмеяться или готова была идти дальше? Он будет простофилей, если удерет в кусты; с другой стороны существовала опасность оказаться более предприимчивым, чем следовало! Он знал, что муж был старый и хилый, холодный, как лед; что она не пила в свое удовольствие и была этим неудовлетворена; Корнелия вовсе не отбивалась, когда он ее расцеловал, но выказав без разрешения неуважение к супруге строгого и могущественного доктора, мог подвергнуть себя большой опасности. Он уже видел, как его с негодованием отталкивают, как сообщают разъяренному доктору, как бросают в тюрьму, судят и вешают. Следовало проявить осторожность и проверить, в какой лес вступаешь. Он тут же придумал уловку, как избавиться от неуверенности, ибо голова у него работала, как у Улисса, и была полна хитростей. Выхватив нож, он наметил как раз посредине комнаты черту; сделав это, выпрямился и выразился следующим образом:
— Сеньора, эта черта означает границу между двумя странами — вашей и моей; клянусь, что стоит вам пересечь границу между нами, я нападу на вас, как на вражеское войско, явившееся для захвата моей страны, и возьму вас в плен; вы станете моей пленницей и рабой; солдат располагает своей добычей по своему разумению, как моряк своей. Я буду безжалостен, предупреждаю вас — напрасно вы будете защищаться, просить пощады. Никакой пощады, я вас не помилую, хотя вы и будете говорить, что пересекли границу случайно, не желая того, в забывчивости. Но я отвечу: «И слушать не желаю, оправдания не принимаются.» Итак! попробуйте-ка перейти границу, если осмелитесь; пересеките границу и увидите, что я жду вас с оружием наготове.
Корнелия тут же раскусила хитрость крестьянина — осторожный, словно кот, он не осмеливался сорвать приглянувшееся ему яблоко, а ждал, пока оно сорвется с ветки и упадет ему прямо в рот. Она не хотела затруднять ему задачу, а наоборот ринулась навстречу — ей уже давно хотелось вступить в рукопашную схватку и уступить более сильному борцу. Она притворилась, что хочет пересечь границу, потом отступила: поставив ногу на черту, она тут же убирала ее, ставила другую и поступала так же.
— Селянин, признайся откровенно, — с насмешкой в голосе повторяла она, — признайся, как ты поступишь, если я пересеку границу? Скажи мне честно.
Глаза Антонелло горели яростным огнем, он был готов ринуться на добычу, как стервятник на беззащитную голубку, но отвечал почтительно:
— Сеньора, простите, если я не удовлетворю ваше любопытство; когда две страны ведут войну, они не открывают своих намерений; чтобы знать, надо научиться; если хотите посетить школу, пересеките границу; смелее вперед!
Корнелия, которая отступала лишь затем, чтобы быстрее прыгнуть вперед, вскрикнула и, как испуганная лань, перепрыгнула черту.
— Вот я и пересекла границу, что же теперь случится?
— Чорт возьми! Я поймал вас, сеньора! — с триумфом вскричал крестьянин.
Он схватил ее и, целуя, понес сломленную желанием и умирающую от сладострастия Корнелию в спальню, уложил на постель и задрал подол ее платья. Она защищалась, но без особого пыла, а чтобы поддержать свою честь. От такого сопротивления силы Антонелло утроились, и их совместные усилия тут же достигли вершины страсти. Он проплыл несколько миль, ни разу не переложив руля. Корнелия прямо сияла от радости, что ей удалось найти столь неутомимого рулевого для своей лодки.
Вернувшись в залу, Антонелло налил стакан вина и стал играть с ребенком, поднимая его на руки и подбрасывая вверх. Вскоре появилась и Корнелия, она привела себя в порядок, лицо ее расцвело, она улыбалась, в глазах сияло удовлетворение.
— Сеньора, — сказал успокоенный Антонелло, — если наши игры вам понравились, вам стоит только пересечь границу, как в первый раз: я готов к битве и полный сил жду противника, если же я допустил какие-либо промахи, то исправлю их по вашим указаниям.
— О-ля-ля! Мой собрат по оружию, — иронически промолвила Корнелия. — Ты хочешь казаться храбрее, чем есть на самом деле! На что ты способен? Ты еле дышишь, усилия твои кончатся ничем.
— Ну да! Перейдите границу, и убедитесь в собственной ошибке.
— А кроме того, — серьезным тоном возразила дама, — не хвастлив ли ты, как все ломбардские крестьяне, хвастуны и болтуны?
— Поглядите на мои зубы, — ответил Антонелло, — они белые, острые и опасные, как у волка: я скорее откушу себе язык этими зубами, чем скажу хоть слово!
Обрадовавшись такому ответу, Корнелия позвала сына и, как бы пытаясь его поймать, пересекла границу. И тут же умелый рыбак загарпунил рыбку, схватил ее в охапку, унес в спальню и без особого обхождения возобновил свои подвиги. Восхищенная Корнелия сравнивала грубоватые и горячие ласки бедного крестьянина с жалкими потугами знаменитого доктора. Радуясь тому, что нашла достойного собеседника, она решила привязать к себе этого любовника-крестьянина, крепкого и сильного, который никогда не заявит на нее прав и не предъявит претензий; он будет всегда послушен и исполнителен, всегда готов к действию, а кроме того, никогда не возбудит подозрений, ибо ревнивые взгляды Жана Ботичелло никогда не опустятся на столь ничтожное существо. А потому не надо бояться скандала, и встречаться либо в Павии, либо в деревне, когда она будет приезжать туда.
Крики и призывы ребенка, которому время казалось слишком долгим, заставили их вернуться в залу, где вскоре появился и хозяин дома. Мальчуган бросился целовать отца — тот принес ему полакомиться белой нуги. Увидев, что тот стоит у черты, сынишка воскликнул в испуге:
— Ах! мессир мой батюшка, остерегитесь, не переходите через эту черту на полу, иначе Антонелло поступит с вами, как с сеньорой матушкой.
Оба виновника вздрогнули, но судьба была благосклонной к ним: доктор был поглощен мыслями об ответе управляющему и не обратил внимания на слова сына. Поцеловав Корнелию, он посоветовался с Антонелло, согласился с ним во многом, ибо ценил его опыт и здравый смысл. Воспользовавшись их беседой, дрожащая от страха Корнелия взяла малыша за руку, отвела его в дальнюю комнату, отругала, пообещала наказать еще строже, если он когда-нибудь обмолвится о черте и прочем. Редкая вещь в истории супружеских измен! Будущее для сеньоры и крестьянина было именно таким, как они задумали; ни единое облачко не помешало их страсти; никакие случайности не открыли часов и мест их запретных развлечений. Недоверчивый Антонелло был всегда начеку и придумывал все новые хитрости; они сумели так соткать ткань своих отношений, что наслаждались любовью без каких-либо помех. Жан Ботичелло старел, скрючивался, как дуб, и умножал ловушки. Сеньора докторесса множество раз становилась беременной и рожала мальчиков и девочек, отцом которых считал себя хозяин дома; он был счастлив и горд, что столь малые усилия на ниве плодородной приносят столь большие результаты.
Мальчуган, который навсегда запомнил слова матери, боялся кнута, а потому никогда не обмолвился о черте. Корнелия к тому же постаралась сделать так, чтобы он больше никогда не присутствовал при ее свиданиях с крестьянином. Позже, когда он вырос, он понял, что видел и слышал, а после смерти родителей счел себя единственным законным наследником и возбудил процесс против своих незаконных братьев и сестер, утверждая, что является единственным наследником. Он не побоялся в своих гнусных интересах очернить честь матери, осмеять память своего отца, знаменитого юрисконсульта. Увы, нет ничего святого для слепого и хромого бога наживы — спасай кошелек: таков призыв века.
Перевод А. Григорьева

поделится

Будьте первым, кто оставит комментарий!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *